ц; когда он
  глядел на них, ему самому становилось холодно, поэтому он предпочитал
  заниматься политикой (искренне веря, что ему необходимо что-то делать,
  поскольку его работу у него отняли, на заводах и на фабриках хозяйничают
  его управляющие, знающие, как надо обходиться с персоналом, как
  прокатывать заготовки, чего Кородин не знал) или с неспокойной душою сидел
  в церкви, навещал епископа, возился с такими людьми, как Кетенхейве, а по
  вечерам любил прогуливаться по кладбищам. Такие, как Кородин, не поняли бы
  Кетенхейве. Они сочли бы его башню вавилонской башней. Поэтому Кетенхейве
  молчал. Кородин еще раз требовательно взглянул на него, разочарованный его
  молчанием, и Хейневег и Бирбом тоже поглядели на Кетенхейве с
  разочарованием и укоризной, подумав при этом, во что он превратился: в
  развалину, в человека с больным сердцем, и как страшно он изменился, будто
  работа в парламентских кругах исчерпала все его силы. Они вспомнили
  прежнего Кетенхейве, который, подобно им, серьезно и увлеченно делал все
  необходимое, хотел накормить всех пострадавших от этой ужасной войны,
  одеть их, снова расселить в домах, вдохнуть в них новую надежду, а помогло
  ли это? И они решили еще раз проверить все расчеты, еще раз показать все
  планы специалистам, и Хейневег, кротко взглянув на Кетенхейве, в
  заключение сказал:
   - Я думаю, сегодня мы сделали еще один большой шаг вперед.
   Кетенхейве шел по парламентским ходам и переходам, шел по лестницам в
  свой кабинет, и по дороге ему то и дело попадались