считала его жизнь
  бурной и яркой, полной непонятных ей поворотов, считала его чуть ли не
  авантюристом. Эльке все это было чуждо. Она не понимала, какую звезду он
  выбрал себе путеводной. Когда Кетенхейве ей рассказал, почему он не мог
  согласиться с политикой национал-социалистов и уехал за границу, Элька не
  поняла причины его поступка, разве что была какая-то невидимая и, уж во
  всяком случае, неощутимая причина нравственного порядка. Она говорила: "Ты
  как школьный учитель". Кетенхейве смеялся. А может быть, смеялся только
  его рот. Может быть, он всегда был таким старым учителем, старым школьным
  учителем и старым школяром, невоспитанным учеником, который не знал урока,
  потому что любил книги. Со временем Элька возненавидела его книги, ее
  возмущали бесчисленные фолианты сочинений, бумаги, тетради, журналы,
  вырезки и наброски, которые валялись повсюду и уводили Кетенхейве из ее
  постели в сферы, куда ей не было пути, в миры, в которые для нее не было
  доступа.
   Деятельность Кетенхейве, его участие в послевоенном восстановлении, его
  стремление создать для нации новые основы политической жизни и
  демократической свободы привели к тому, что его избрали в бундестаг. Его
  кандидатуру выдвинули на особых условиях, и Кетенхейве получил мандат,
  даже не утруждая себя предвыборными выступлениями. Окончание войны вселило
  в него надежды, и какое-то время он думал, что посвятит себя настоящему
  делу, после того как долго оставался в стороне. Кетенхейве хотел
  осуществить свои юношеские мечты, он верил тогда