ьство, он
  предложил бы Кетенхейве Париж, чтобы только от него избавиться. Кнурреван
  не знал его. Париж означал бы обязательное участие в недобросовестной
  игре; Гватемала - развязка, циничное предание себя в руки смерти.
  "Спустить штаны перед госпожой Смертью" - такая метафора понравилась бы
  Фросту-Форестье.
   Над Рейном возникла радуга. Она протянулась от Годесберга, от Мелема,
  от резиденции американцев до самого Бейеля, где исчезала у моста, за
  стеной, на которой было написано: РАДОСТЬ НА РЕЙНЕ. Радуга висела над
  рекой, словно лестница, по которой можно подняться на небо и опуститься с
  него, и было нетрудно представить себе, что над водой шествуют ангелы и
  что бог совсем близко. Означает ли эта радуга примирение, означает ли она
  мир, несет ли благоволение? Президент из своего дворца, вероятно, тоже
  видит эту излучающую благоволение радугу, возвещающую мир арку от
  Годесберга до Бейеля; быть может, президент стоит сейчас на окаймленной
  цветами террасе, смотрит на реку и радуется тихому, как на старинной
  картине, вечеру; возможно, президент печален, сам не зная отчего, или
  разочарован, тоже не зная отчего. Кетенхейве, стоя у окна своего кабинета
  в здании парламента, выдумал человека по имени Музеус, дворецкого
  президента. Вероятно, у президента вовсе не было никакого дворецкого, но
  Кетенхейве дал ему дворецкого по имени Музеус, который был похож на
  президента. Он был того же возраста, что и президент, так же выглядел, как
  президент, и считал себя президентом. Его служба