оставляла ему для этого
  время. Музеус изучил когда-то ремесло парикмахера и отправился "ко двору",
  о чем он нередко рассказывал; он никогда не забывал, как, будучи совсем
  молодым, он, нарядившись во фрак, отправился "ко двору" брить молодого
  государя. Намыливая ему щеки, он откровенно говорил с ним о нуждах
  народных, и, когда государь в тысяча девятьсот восемнадцатом году отрекся
  от престола, Музеус не захотел больше никого брить и стал слугой в
  государственной канцелярии, потом у Гинденбурга, а потом проявил характер,
  отказавшись служить выходцу из Браунау. Он с трудом перебивался в годы
  диктатуры и войны, пока новое государство не вспомнило о нем и не
  назначило его дворецким к президенту. Ну что ж, ничего не поделаешь, он
  был сбит с толку, добрый Музеус. Он слишком много читал. Он слишком
  начитался Гете, роскошные тома которого в издании великой герцогини Софии
  он брал из библиотеки президента. В тот вечер, когда радуга соединила оба
  берега Рейна, Музеус тоже стоял возле увитого розами парапета и, воображая
  себя президентом, смотрел вдаль и радовался тому, что в раскинувшейся у
  его ног процветающей Педагогической академии все в полном порядка и жизнь
  бьет ключом. Но где-то в глубине его сердца гнездилось беспокойство,
  словно он позабыл о чем-то, что у него было, когда он еще отправлялся "ко
  двору", - позабыл голос народа, народную молву, тот не имеющий особого
  значения однообразный ропот, который он, намыливая бороду молодого
  государя, напрасно пытался пересказать ему; теперь