ь он больше ничего не
  слышал, и ему было не по себе от того, что он не слышал этого ропота.
  Музеус хотел быть добрым, добрым отцом страны, может быть, еще тогда, в
  юности, он хотел воспитать государя добрым отцом страны, но государь
  правил недолго, а теперь правил Музеус, и, к сожалению, он забыл принципы
  воспитания правителей. Поэтому Музеус не мог править по-настоящему, его
  вовлекали в сомнительные аферы, как он думал в сердцах, а главный
  государственный деятель, думал Музеус в этот вечер, кормил его слишком
  сытно, так что Музеус сделался жирным, глухим и равнодушным и в конце,
  концов перестал слышать народную молву или слышал лишь фальшивые голоса,
  имитацию народного ропота, словно записанную на фабрике пластинок, кто
  знает. Музеус уже не мог отличить настоящий голос народа от имитации, а
  раньше бы смог; поэтому он решил сесть на диету, поменьше есть, поменьше
  пить, он голодал три дня, наш добрый Музеус, три дня томился от жажды, наш
  добрый Музеус, но потом... должность была слишком хорошей, а кухня и
  винный погреб слишком обильными и изысканными, Музеус съел кусочек жареной
  грудинки, выпил бутылочку вина и таким образом заглушил свое душевное
  беспокойство.
   Кетенхейве отказался от Гватемалы. Он отказался от
  испанско-колониальной веранды смерти. Террасы имеются и на Рейне.
  Кетенхейве твердо решил, что не даст себя устранить. Он останется.
  Останется за своим письменным столом, останется в парламенте, он взойдет
  если не на баррикады, то на трибуну,