миндаль" - взывал омытый
  дождем транспарант. Кетенхейве купил на пятьдесят пфеннигов жареного
  миндаля и начал его есть. Он подумал: "Это в последний раз, в последний
  раз ем я сейчас жареный миндаль". Миндаль был горький. Сахарная корочка
  хрустела на зубах. На языке оставалась хрупкая клейкая масса. Жареный
  миндаль напоминал о наступлении половой зрелости, о мальчишеской
  похотливости в темном зале кино: на экране дыбились двумя грязноватыми
  пятнами белые груди Лии де Мара, мальчики сосали конфеты, а в их крови
  зарождалось неведомое томление. Кетенхейве, жуя миндаль, стоял перед
  витриной с товарами для студентов. Владелец этой витрины тоже жид за счет
  полового созревания. Опять магазины ломились от товаров, время повернуло
  вспять, войны как будто не бывало. Кетенхейве смотрел на белые
  студенческие фуражки, пестрые шапочки, корпорантские ленты, форменные
  куртки, он рассматривал фехтовальные принадлежности, рапиры, пивные кружки
  со знаками корпораций на крышках, сборники студенческих песен в переплетах
  с золотыми украшениями и коваными застежками. Все это изготовлялось,
  выпускалось в продажу, покрывало расходы на помещение, витрину и кормило
  самого коммерсанта. И в самом деле вернулись годы грюндерства, с их
  вкусами, их представлениями, их запретами. Сыновья помешанных на
  строительстве директоров ездили в университет, сидя за рулем собственных
  автомашин, а по вечерам напяливали на себя шутовские колпаки и, подражая
  своим дедам, "терли саламандру", что было крайне