мены, но вскоре
  понял, как глупо было в это верить, ведь люди, конечно, остались прежними,
  они даже и не думали изменяться оттого, что изменилась государственная
  форма правления, оттого, что вместо коричневых, черных и серо-зеленых
  мундиров по улицам теперь расхаживали и делали девушкам детей оливковые
  мундиры. И снова все рухнуло из-за мелочей, из-за вязкой тины, поднявшейся
  со дна и задержавшей поток чистой воды, все осталось по-прежнему, в
  заведенных испокон веков формах жизни, о которых каждый знал, что они
  лживы. Поначалу Кетенхейве рьяно взялся за работу в различных комитетах,
  ему не терпелось наверстать упущенные годы, _а как бы он процветал, если
  бы примкнул в свое время к нацистам, ибо то было пробуждение, проклятый
  взрыв помешательства его поколения, а теперь все его старания преданы
  анафеме, и, он, седеющий юнец, стал посмешищем, он потерпел поражение,
  едва успев начать_.
   То, что он потерял в политике, что отвоевали у него и что он сам
  вынужден был сдать, он потерял и в любви: политика и любовь пришла к нему
  слишком поздно. Элька любила его, а он ездил по бесплатному депутатскому
  билету за призраками, за призраком свободы, которой боялись и которую
  отдали на откуп философам для бесплодных обсуждений, за призраком прав
  человека, о которых вспоминали лишь тогда, когда становились жертвой
  произвола; все эти проблемы оказались бесконечно трудными, от них можно
  было прийти в отчаяние. Кетенхейве вскоре понял, что снова находится в
  оппозиции, хотя вечно быть в оппозиции