ды. Двадцать тысяч зрителей не сводят глаз с мяча. Отменно
  скучное зрелище. Но вот телеобъектив кинокамеры выхватывает из двадцати
  тысяч отдельные лица: ужасные лица, судорожно сжатые челюсти, искаженные
  ненавистью рты, в глазах жажда убийства. _Хотите тотальной войны? Да, да,
  да!_ Со своего кресла в темном зале Кетенхейве всматривался в лица,
  беспощадно вырванные коварным телеобъективом из людской безымянной, массы
  и утратившие всякую сдержанность, в лица, которые свет (по Ньютону,
  невесомое вещество, холодно и высокомерно парящее над организованной
  материей) бросил на экран, как на анатомический стол, и ему становилось
  страшно. Разве это человеческие лица? Разве лица современников так ужасны?
  До чего мы докатились и благодаря какой случайности он, _Кетенхейве -
  фарисей_, не попал в эту кашу из двадцати тысяч (министры сидели на
  скамьях и попадали в объектив кинокамеры, министры были вместе с народом,
  были или только делали вид - великолепные мимы) и не следил за мячом,
  судорожно сжав челюсти? Сердце у него при этом не стучало, кровь не
  пульсировала учащенней, он не испытывал ярости: за глотку судью! Бейте
  сукиного сына! Жульничество! Одиннадцатиметровый! К черту
  одиннадцатиметровый! Свист. Кетенхейве оставался в стороне. Он оставался
  вне поля напряжения этих собравшихся двадцати тысяч. Они все объединились,
  накапливали энергию, стали опасным скопищем нулей, взрывчатой смесью,
  двадцать тысяч возбужденных сердец и двадцать тысяч пустых голов. Конечно,
  они ждали своего