понимал. Ему стало страшно. Он исключен из
  общей массы. Исключен из общего смеха. Он не видел ничего смешного. Он
  видел голого актера. Трижды разведенную даму, которая обнаружила этого
  актера в ванне. Скорее грустные, чем смешные ситуации. Но вокруг
  Кетенхейве все смеялись. Исходили смехом. Разве Кетенхейве здесь
  иностранец? Разве он попал к людям, которые иначе плачут, иначе смеются,
  не такие, как он? Может, он иностранец по своим чувствам, и смех,
  окружающий его в темноте зала, больно бьет его, словно мощная волна, и
  грозит утопить? Кетенхейве ощупью выбрался из этого лабиринта и поспешно
  ушел из кинотеатра. Это было настоящим бегством. Ариадна пропищала ему
  вслед: "Держитесь правее! К выходу правее!" _Тесей обратился в бегство, а
  Минотавр жив_.
   Смеркалось. На небе еще светился последний отблеск заходящего солнца.
  Время ужина. Они сидели в своих душных комнатах, сидели перед разобранными
  постелями, питались и, лениво жуя, слушали, как заливается репродуктор:
  "Возьми, капитан, меня в море... Родины яркие звезды..." На улице лишь
  изредка попадались люди. И то лишь те, кто не знал, куда им идти. Они не
  знали, куда идти, даже если у них была своя комната, даже если постель их
  была разобрана, а пиво и Колбаса дожидались их, они все равно не знали,
  куда идти. Это были такие же люди, как Кетенхейве", и все же в чем-то
  другие, они не умели быть наедине с собой. У кинотеатра стояли подростки.
  Они ходили в кино два раза в неделю, а в остальные дни торчали у входа.
  Они дожидались.