ции не доставляло ему уже никакого
  удовольствия; он спрашивал себя: могу ли я что-либо изменить, могу ля
  что-либо улучшить, знаю ли я, каким путем надо идти? Нет, этого он не
  знал. Каждое решение было связано с тысячами "за" и "против", практическая
  политика напоминала лианы, лианы тропического леса, джунгли, где
  попадаются хищные звери, где можно быть мужественным, можно защищать
  голубя от льва, но где тебя исподтишка ужалит ядовитая змея. Впрочем, в
  этом лесу львы были беззубыми, а голуби - не такими невинными, как они о
  том ворковали, только змеиный яд оставался все еще сильным и действенным,
  и змеи умели выбрать удачный момент для смертельного укуса. В этом лесу
  Кетенхейве прокладывал себе дорогу, то и дело сбиваясь с пути.
   Скитаясь в дебрях, он забывал, что ему светило солнце, что на его долю
  выпало чудо: его любили, Элька с ее прекрасным юным телом любила его.
  Недолги были их объятия - от поезда до поезда, - и Кетенхейве снова
  торопился в путь, безумный рыцарь, сражавшийся с властью, которая так
  сроднилась с прежними извечными властями, что смеялась над рыцарем,
  выступившим против нее. Иногда, словно из любезности, желая придать его
  стараниям какую-то цель, она подсовывала ему ветряную мельницу, вполне
  пригодную для такого старомодного Дон-Кихота, а Элька оставалась дома,
  обреченная на ад, ад одиночества, ад скуки, ад безразличия, ад
  каждодневных хождений в кино, где в уютной темноте дьявол вместо настоящей
  жизни показывает вымышленную, где тени вытравляют