трированном журнале историю с продолжениями: "Я была его
  любовницей". Кетенхейве подумал: "Вечность". Он подумал: "Оцепенение". Он
  подумал: "Предательство". Он подумал: "Вера". Он подумал: "Мир обманчив".
  И еще он подумал: "И эта жара, и тишина всего лишь мгновение вечности, и в
  это мгновение включены все мы, священник и его "Оссерваторе романо",
  маленькая девочка и ее красные носочки, старик и его собака, официантка,
  отдыхающая после дневной работы, и я, депутат. Протей, больной, слабый,
  хотя все еще беспокойный".
   Все сразу стали расплачиваться. Расплатился священник. Расплатился
  старик. Расплатился Кетенхейве. Винный погребок закрыли. Куда теперь?
  Куда? Старик и его собака пошли домой. Священник повел домой девочку. Есть
  ли у священника пристанище? Кетенхейве этого не знал. Может быть,
  священник зайдет в гости к Кородину. Может быть, он переночует в церкви,
  проведет ночь в молитвах. А может быть, у него красивый дом, широкая
  кровать в стиле барокко, с резными лебедями, старинные зеркала, большая
  библиотека, французы семнадцатого века, может быть, он возьмет перед сном
  детективчик и немного почитает, может быть, заснет на прохладных простынях
  и, может быть, увидит во сне красные носочки. У Кетенхейве не было
  никакого желания идти домой; его депутатское пристанище было
  отвратительным pied-a-terre [временная квартира (франц.)], кукольной
  комнатой ужасов, где он будет охвачен одним чувством: если он здесь умрет,
  никто по нем горевать не станет. Весь день Он испытывал страх перед