вал голод, почувствовал жажду, с его освобождением
  ничего не вышло, ибо, если бы оно удалось, оно должно было уже начаться,
  сразу, немедленно, с места в карьер. Шаги его отдавались в тишине. Гулко
  отдавались в тишине улицы.
   Кетенхейве зашел во второй винный погребок в городе. В этом погребке
  было не так тихо, не так аристократично, как в первом, тут не появлялись
  священники, не радовали глаз маленькие девочки в красных носочках, но
  погребок был еще открыт и там подавали вино. За двумя столиками оживленно
  спорили завсегдатаи. Толстые мужчины, толстые женщины, у них были тут свои
  дела, они были люди с достатком, они освещали витрины, они заключили союз
  с дьяволом. Кетенхейве заказал себе вина и сыра. Он был доволен, что
  заказал только сыр. Буддист не хотел, чтобы ради него забивали скот. Сыр с
  легким запашком успокоил совесть. Кетенхейве ел его с удовольствием. На
  стене висел завет умирающего виноторговца своим сыновьям: "Вино можно
  приготовить и из винограда". Вино, которое пил Кетенхейве, было хорошим. А
  потом в погребок вошли девушки из Армии спасения.
   Только одна из них была в красно-голубой форме и в огромной, похожей на
  баржу, шляпе воинства господня, а о другой нельзя было сказать,
  принадлежит ли она вообще к Армии спасения или только послушница, еще не
  получившая форму, случайно ли сопровождает подругу, присоединилась ли к
  ней по доброй воле или по принуждению, в силу неблагоприятных
  обстоятельств, из упрямства или из простого любопытства. На вид ей было
  лет шестнадцать. Одета