глаз. Та задрожала, точно лошадка, услышавшая
  ненавистный окрик кучера и почувствовавшая удила, отвела взгляд от
  Кетенхейве и крикнула:
   - Я иду, Горда!
   Девушки ушли. Дверь звякнула. Дверь затворилась. И со звуком
  захлопнувшейся двери перед Кетенхейве вдруг возник Лондон. Он увидел перед
  собой большой план Большого Лондона со всеми его вклинившимися в поля
  пригородами, который висел на стене одной из станций метро, и район доков
  на этом плане Лондона был слегка засижен мухами. Там, в районе доков, на
  одной из станций метро стоял он, Кетенхейве. Поезд, который его выбросил,
  уже отошел, с леденящим свистом исчез в туннеле. Кетенхейве мерз на
  платформе. Это было в воскресенье под вечер. В ноябрьское воскресенье под
  вечер. Кетенхейве был тогда без денег, всем чужой и одинокий. На улице шел
  дождь. Мелкий колючий дождь сыпал из низких облаков, из зловонных туманов,
  которые тяжелыми мохнатыми шапками лежали на крышах грязных, изъеденных
  проказой домов и просмоленных сараев, впитывая едкий ленивый дым из старых
  проржавевших каминов. Дым был пропитан запахом болот, чадом тлеющего торфа
  на сыром болоте. Знакомый запах, запах макбетовских ведьм, и в ветре
  слышен их вой: "Зло станет правдой, правда - злом". Ведьмы прибыли в город
  на колесницах из тумана, они сидели на крышах и на водосточных желобах, у
  них было свидание с морским ветром, они осматривали Лондон, мочились на
  старые кварталы, а потом сладострастно завывали под ударами бури, которая
  бросала их на облачную постель и заставляла трепетать