душу, ад пустоты, ад
  мучительно воспринимаемой вечности, ад примитивного существования, годного
  разве лишь для растений, способных и здесь воспринимать свет небес.
  "Солнце? - думала Элька. - Обман. Его свет черен".
   _Прекрасной была лишь молодость, а молодость не вернется, ее сломали,
  скосили в мае, и Кетенхейве, добрый малый, был одним из косцов. У Эльки
  никогда не было школьного учителя, теперь у нее есть школьный учитель в
  Бонне, но он не задавал ей никаких уроков. Да она и не стала бы учить
  уроки, разве это подобало ей, дочери наместника, у которого пленные
  разгребали гравий в парке_.
   И тут-то к ней явилась Вановская, Вановская с широкими, поднятыми ватой
  плечами, извращенная фюрерша женского союза, Вановская с грубым
  повелительным голосом, _он напоминал родительский дом, как-то странно
  измененный, но все-таки это был ее родительский дом, голос отца, голос
  матери, он напоминал ей пивные пирушки "старых бойцов", в которые
  расфранченный гаулейтер погружался, как в омолаживающую грязевую ванну.
  Вановская сказала: "Пойдем, дитя мое", и Элька пошла за ней_... и она
  попала в объятия лесбиянки, там было тепло, там было забвение, там можно
  было укрыться от пространства, укрыться от солнца, укрыться от вечности,
  там произносили простые слова, не говорили ни о чем абстрактном, не было
  ужасной, гнетущей, беспрестанной, брызжущей, бурлящей и всегда непонятной
  интеллектуальности Кетенхейве, _который ее похитил, когда она была
  беспомощной, этот школьный учитель, этот дракон,