она, принцесса, теперь
  мстила, мстила Кетенхейве, мстила дракону, мстила отцу, который не смог
  победить и умер, как трус, отдав ее дракону, мстила за свое проклятое
  существование, мстила тем, что связалась с извращенными бабами, они стали
  церберами ее мести_... Не одна Вановская была орудием ее мести, потому что
  Вановская не только ублажала, но и сводничала, вербовала девушек на
  проклятую службу весталок. Мужчин она презирала, _тряпки, все тряпки, к
  счастью, все импотенты_. Она щеголяла подбитыми ватой плечами, тугим задом
  в мужских брюках и сигарой во рту - последним звеном в цепи доказательств
  своей мужеподобности. Она, чудовище половой зависти, злая и растолстевшая
  Пентесилея лавочниц, прозевавшая своего Ахилла, с удовольствием похитила
  бы жен у несправедливо всем владевших, но бессильных Приапов. Эльку она
  подкупала избавлением от одиночества и пивом. Элька уже не чувствовала
  себя покинутой, когда Кетенхейве заседал в Бонне. Она пила. Пила с
  озлобленными лесбиянками, которые ждали, пока она опьянеет. Элька пила
  бутылку за бутылкой. Она заказывала пиво по телефону, и ей доставляли его
  на дом в четырехугольных металлических корзинах. Когда Кетенхейве
  возвращался из своих поездок, наглые бабы, насмешливо ухмыляясь,
  выскакивали из дверей, точно насытившиеся крысы. Кетенхейве кидался на них
  с кулаками, но они успевали укрыться. В комнате пахло женским потом,
  бесплодным возбуждением, бессмысленным изнеможением и пивом, пивом, пивом.
  Элька, ошалелая от пива, бормотала что-то бессвязное,