террасе. Софи Мергентхейм из отдела-распространения старой "Народной
  газеты" в Берлине. Проходная комната, с окном во двор, темная комната, все
  конфисковано, все посажены в тюрьму, все сожжено, разрушено.
   Софи принадлежала к сливкам на пудинге, лучшая из лучших, золотой фонд,
  золотые сливки, сладкие, взбитые сливки, взбитые волосы, белокурые с
  желтком. Мергентхейм говорит по телефону. Хозяин тактично выходит из
  комнаты. Дипломат. А что он делает теперь? Он тактично подслушивает.
  Подключается к телефонной проводке. Мергентхейм разговаривает по телефону
  с редакцией. Получает подтверждение, что статья напечатана. Газета
  своевременно доставлена на вокзал. Мергентхейм обливается потом в своем
  фраке. Его фрак не расшит пальмами. Но кто знает, что принесет будущее?
  Мергентхейм стирает пот со лба. Он думает: "Конечно же, он мой враг,
  человек с такими взглядами мой враг".
   Ночь. Ночь. Лемуры. Кетенхейве спускается вниз. Спускается в погребок.
  "Ты моя красавица", - доносится из-под земли. "Ты моя радость", - поет
  голос под городом, под кроватями спального гарнитура "Эрика". "Ты самая
  красивая на свете", - это доносится из катакомб, но не из тех катакомб,
  что под собором, не из кородинских захоронений франконо-римской эпохи, а
  из ночного пристанища Кетенхейве в Западной Германии. Здесь пахнет не
  гнилью и не ладаном, а густым сигаретным дымом, шнапсом, девицами и
  мужчинами, здесь неистово танцуют буги-вуги и рейнлендер. В этом погребке
  собирается молодежь, не носящая студенческих фуражек