одолжал молиться. Христос безмолвствовал.
   Ночь. Ночь. Лемуры. У вокзала горланили пьяные. Они орали: "Пехота!"
  Скорей мимо! Они орали: "Верните нам нашего кайзера Вильгельма!" Мимо! В
  подворотнях стояли блудливые молодые люди, предлагавшие себя прохожим.
  Мимо! У вокзала тоскующие кобылицы смерти и похоти ждали своего наездника.
  Мимо! Сверкали молнии, гремел гром. Лил дождь. Кетенхейве взял такси.
  Ничего другого ему не оставалось. Ему придется поехать домой. Домой, в
  свою кукольную комнату. Домой, в гетто. Домой, в правительственное гетто,
  в гетто депутатов, в гетто журналистов, в гетто чиновников и секретарш.
  Сверкали молнии, и гремел гром. Молния прорезала спертый воздух в
  кукольной комнате, в комнате депутатского гетто. Кетенхейве раскрыл
  большое французское окно во всю стену. Шумела водопроводная труба. Узкая
  откидная кровать была не убрана, как он ее оставил, и ждала его. Кругом
  валялись раскрытые книги. Кругом валялись документы. Стол был завален
  бумагами, проектами, набросками, незаконченными конспектами речей,
  заявлениями, решениями, начатыми статьями, оставленными без ответа
  письмами. Вся жизнь Кетенхейве была наброском, наброском настоящей жизни,
  только Кетенхейве уже не мог представить себе, что такое настоящая жизнь.
  Он не знал, какая она, и теперь, уж конечно, никогда не узнает. Среди
  бумаг лежало письмо от Эльки. Ее последнее письмо. Элька была его
  единственным шансом, шансом начать новую жизнь. Может быть. Он упустил
  этот шанс. Мимо! Молнии. Молнии над