временные
  выставочные павильоны; они явно построены на слом.
   Фрейлейн секретарша принимает ванну. Вода журчит в трубах за стеной.
  Фрейлейн секретарша моется основательно, она намылилась, ополоснулась,
  служебная грязь растворилась, стекает по груди, к сожалению, обвисшей,
  течет по телу, по бедрам, вливается в канализационные трубы, попадает в
  преисподнюю, сочетается браком с водой сточных канав, с Рейном, с морем. С
  грохотом смываются нечистоты в уборных. Грязь расстается с людьми.
  Громкоговоритель хрипит: "И-и раз, два, три, наклон влево, и раз, два,
  три, наклон вправо". Какой-то идиот занимается гимнастикой. Слышно, как он
  делает прыжки, похлопывает себя по массивному голому телу, шлепая ногами
  по паркету. Настоящий Седезаум, человек-лягушка. Из другого репродуктора
  пищит детский хор: "Давайте же петь, танцевать и играть". Голоса звучат
  чисто, видно, что дети отлично вымуштрованы, хотя им явно скучно от такой
  глупой песни. Фрау депутат Пирхельм прислушивается к пению детей. Фрау
  Пирхельм живет на одних консервах. Она готовит себе быстрорастворимый
  кофе, добавляет в него консервированного молока и ждет передачи: "МЫ,
  ДОМАШНИЕ ХОЗЯЙКИ, И ДОГОВОР О БЕЗОПАСНОСТИ". Две недели назад в Кельне это
  выступление фрау Пирхельм было записано на пленку.
   Кетенхейве лежал на узкой откидной кровати. Он сосредоточенно
  разглядывал заставленную книгами полку над кроватью, потом стал так же
  сосредоточенно разглядывать низкий потолок, на котором трещинки в еще не
  засохшей побелке сплетались в паутину,