жит мне сегодня? Капштадт, Токио?" Но он хорошо знал,
  что Фрост-Форестье больше не предложит ему никакой миссии, а когда они
  почуют, что он выбился из сил, его затравят.
   Кетенхейве был спокоен. Его сердце билось спокойно. Ему было немного
  жаль, что он отказался от Гватемалы и теперь она от него ускользнула. Он с
  сожалением подумал, что ему уже не придется умереть на
  испанско-колониальной веранде. Гватемала была для него подлинным
  искушением. Он ему не поддался. Он принял решение. Он будет бороться.
  Приемники замолчали. Была слышна только утренняя песня летней столицы:
  косилки, трещавшие, точно старые швейные машины, сновали по газонам.
   Седезаум, человек-лягушка, вприпрыжку спускался по лестнице. Шлепанье
  его ног по ступенькам сотрясало непрочную постройку. Седезаум, прости его
  бог, был профессиональным христианином, но, поскольку поблизости не было
  ни одной церкви, он каждое утро вприпрыжку бегал в молочную и в булочную,
  исполняя долг смирения и саморекламы; иллюстрированные журналы уже
  напечатали фото этого столь близкого народу народного представителя, _ваши
  заботы - мои заботы_, с молочной бутылкой и булочками в руках. Кроме того,
  его покупки свидетельствовали также и о его терпимости; добрый самаритянин
  оказывал поддержку своему оступившемуся брату, и на том свете это ему
  зачтется. Седезаум покупал себе завтрак у Дерфлиха, Дерфлих владел
  единственной лавкой во всей округе и был, таким образом, монополистом,
  волей-неволей приходилось покупать у него, но, к сожалению,