ое, как кретинка. Слюна
  капала из ее красивого, накрашенного, созданного для любви рта. Она
  бормотала: "Чего тебе здесь надо?" Она бормотала: "Я ненавижу тебя!" Она
  бормотала: "Я люблю только тебя!" Она бормотала: "Пойдем в постель".
  _Солнце было черным_.
   Мог ли он бороться? Он не мог бороться. Бабы сидели в своих крысиных
  норах. Они наблюдали за ним. А в Общегерманском блоке в своих укрытиях
  сидели другие крысы - мужчины - и тоже наблюдали за ним. Он наклонялся к
  губам Эльки - и ощущал запах пивного перегара, дух святого Спиритуса,
  зеленый змий взметался с ее вздохом. Кетенхейве всего передергивало, и
  все-таки его влекло к ней, и в конце концов именно он сдавался. Наутро они
  мирились. Чаще всего это было воскресное утро. Колокола звали в церковь.
  Кетенхейве ничего не имел против колокольного звона, его колокола не
  звали, и, возможно, он даже сожалел, что они взывали не к нему, но Эльку
  каждый удар колокола волновал, как призыв, как притязание на что-то
  абсолютное, и она сопротивлялась ему всеми силами. "Я ненавижу этот
  трезвон, - кричала она. - Это подло так трезвонить!" Кетенхейве
  приходилось ее успокаивать. Элька плакала. Впадала в тоску. Начинала
  хулить бога. Бог Эльки был злым богом, извергом, испытывающим наслаждение
  при виде людских страданий. "Бога нет", - говорил Кетенхейве, отнимая у
  нее последнее утешение - веру в кровавого идола. Лежа в кровати, они пели
  детские песенки, вспоминали считалки. Кетенхейве любил Эльку. И бросил на
  произвол судьбы. Ему доверили