Кетенхейве
  терпимо относился к тому, что этот нелегальный, не входящий пока ни в
  какую фракцию народный представитель перевозит свои товары, по-видимому,
  за счет федерального бюджета. Если отвлечься от этого, возможно,
  аморального развлечения, Кетенхейве не любил Дерфлиха, а тот в свою
  очередь ненавидел _Кетенхейве, гнилого интеллигента_. Когда однажды
  Кетенхейве пил у Дерфлиха молоко, ему нарочно подали прокисшее, и
  Кетенхейве подумал: "Кто знает, кто знает, может, мы с ним еще встретимся
  в четвертом рейхе, министерское кресло Дерфлиха уже спрятано за молочными
  бидонами, а мой смертный приговор уже заготовлен".
   Кетенхейве выглянул из окна и увидел, словно на фотоснимке, словно в
  интересно решенном ракурсе, всю ближайшую окрестность; в снимок был врезан
  клочок газона, и на его ярко-зеленом ковре стояла, опершись на трещавшую
  косилку, горничная в белом переднике и белой форменной наколке (горничная,
  каких уже вообще больше не существует, но какие вдруг появляются в Бонне
  подобно призракам), а дом на противоположной стороне гетто наклонился
  своим холодным фасадом из бетона, стали и стекла к молочной лавке
  Дерфлиха, откуда из-под тени сине-белой полосатой маркизы вдруг выпрыгнул
  маленький Седезаум, держа в пухлых ручках бутылку молока и пакетик с
  булочками, маленький, тщеславный и смиренный, маленький, благочестивый и
  изворотливый, и точно так же с молоком и булочками, но уже попавшими в
  круглое брюшко, маленький, тщеславный и смиренный, маленький,
  благочестивый