распоряжений и руководящих указаний свыше, приказов Кнурревана и
  поощряли тем самым партийную бюрократию и власть центра - они были лишь
  передовыми постами этой бюрократии, в том-то и заключался весь корень зла.
  Вернувшись в свои провинциальные городишки, они объявят там, что Кнурреван
  ждет от них тех или иных действий, что Кнурреван и партия желают,
  Кнурреван и партия приказывают, вместо того чтобы все было наоборот, чтобы
  посланцы провинции говорили Кнурревану: "Народ желает, народ не хочет,
  народ поручает тебе, Кнурреван, народ ждет от тебя, Кнурреван". Ничего
  подобного! Может быть, народ и знал, что ему нужно. Но его представители
  этого не знали и делали вид, будто существует по крайней мере твердая
  партийная воля. Но откуда она взялась? Из кабинетов. Она была импотентной.
  Силу народа партийная воля не оплодотворяла - потоки этой силы терялись в
  неизвестности, и вполне возможно, что однажды на ложе народа произойдет
  какое-нибудь нежелательное зачатие. Партийное руководство знало членов
  своей партии лишь как плательщиков взносов и реже как людей, получающих
  приказы. В этих вопросах машина работала безотказно. И если бы Кнурреван
  приказал распустить партию, местные организации осуществили бы этот
  роспуск, особенно если бы Кнурреван представил это самоубийство как жертву
  во имя нации: ведь партия еще с тысяча девятьсот четырнадцатого года
  страдала национальной сердечной болезнью. Лишь немногие выделялись из
  общей массы (и тем самым навлекали на себя подозрение). Например, Морис,
  адвокат,