окат, или Пий Кениг, журналист; они были нужны Кнурревану, хотя и
  доставляли ему одни неприятности, а Кетенхейве причинял настоящее горе.
  Кнурреван взял Кетенхейве за руку, подвел к окну и заклинал его не
  горячиться во время дебатов, не задевать национальные инстинкты (а
  существовали ли они? Не были ли они только комплексами, неврозами,
  идиосинкразией?), напомнил ему, что их партия не выступает против всякого
  вооружения безусловно и принципиально, а отрицает лишь поставленные сейчас
  на обсуждение новые формы вооружения. Кетенхейве была знакома эта песня.
  Она навевала на него грусть. Он остался в одиночестве. Он один вел борьбу
  против смерти. Он один вел борьбу против древнейшего греха, древнейшего
  зла человечества, против его исконной глупости, исконного безумия, веры в
  то, что право можно завоевать мечом и можно что-то улучшить путем насилия.
  Миф о Пандоре и ее сосуде был притчей о бедах, порождаемых зависимостью от
  женщины, но Кетенхейве охотно рассказал бы старику Кнурревану о сосуде
  Марса, из которого, если его открыть, вылетели бы все мыслимые мировые
  беды и немедленно распространились бы повсюду, уничтожая все на своем
  пути. Кнурреван сам это знал и был знаком с опасностями, но думал (из-за
  застрявшего в сердце осколка он особенно сильно страдал национальной
  сердечной болезнью своей партии), что армию можно удержать в руках
  демократической государственной власти, хотя Носке однажды уже постыдно
  выпустил власть над армией из этих демократических рун.
   Кетенхейве позвали к