аться, а нашему дородному президенту достаточно было бы сказать, что,
  по его мнению, игра закончится со счетом 8:6; кто не верит, может еще раз
  пересчитать баранов". Вот дверь для прыжков. Там стоят девушки с урнами
  для бюллетеней. Ага, вот один из представителей народа уже зевнул. Ага,
  вот и другой задремал. Ага, третий уже пишет письмо домой: "И не забудь
  позвонить Упхольду, чтобы он проверил бачок в уборной, последнее время
  бачок протекает".
   Хейневег внес предложение к порядку ведения. Началась перебранка,
  упорные дебаты, и предложение, как можно было заранее предсказать,
  забаллотировали.
   На трибуне вспыхнули лучи прожекторов кинохроники, телеобъективы
  фотоаппаратов устремились на всемирно известного актера этой сцены,
  который заученно небрежной походкой поднялся на трибуну. Канцлер изложил
  свою точку зрения. Он был в унылом настроении и не стал прибегать к
  внешним эффектам. Канцлер не был диктатором, однако он был шефом, который
  все подготавливал, всем распоряжался, и он презирал этот театр ораторского
  искусства, где ему тоже приходилось играть. Он говорил усталым голосом,
  уверенно, как актер, которому из-за замены пришлось участвовать в
  дополнительной репетиции часто ставящейся пьесы. Канцлер-актер исполнял
  одновременно и режиссерские обязанности. Он расставлял на сцене играющих с
  ним актеров. Он подавлял всех своим превосходством. Хотя Кетенхейве и
  считал его хладнокровным, талантливым калькулятором, которому после
  "досадных лет пребывания в отставке неожиданно