сударству лицо, и только в груди у правых
  радикалов еще копошился завистливый и коварный червь воспоминаний о
  заклятом враге, они вспоминали Ландсберг, тюрьмы Верля и Шпандау, они
  кричали: "Верните нам наших генералов" (и большая речная камбала,
  высунувшись из воды, сказала им: "Ступайте себе домой, они уже к вам
  вернулись"); а в груди у Кнурревана горел осколок, и Кнурреван испытывал
  чувство недоверия и озабоченности.
   Кетенхейве произносил речь. Он тоже купался в лучах кинохроники, его
  тоже можно будет увидеть на экране. _Кетенхейве - герой экрана_. Он
  говорил сначала в духе Кнурревана, осторожно и озабоченно. Он упомянул о
  тревогах и опасениях своей партии, предостерег от далеко идущих
  обязательств, последствия которых нельзя предвидеть, он обратил внимание
  мира на расколотую Германию, на две больные зоны, воссоединение которых
  является первостепенной задачей немцев. Но пока он говорил, он чувствовал,
  что все это бесцельно. Кто его слушает? Да и кому надо его слушать? Всем
  известно, что он скажет, что он должен сказать, известны его аргументы,
  все знают, что у него тоже нет рецепта, благодаря которому пациент мог бы
  завтра оказаться здоровым. Поэтому они все еще верят в свою терапию и с ее
  помощью надеются спасти хотя бы ту половину, которую считают здоровой и
  жизнеспособной, ту половину, где по воле случая течет Рейн, по воле случая
  строится Рур и по воле случая возвышаются заводские трубы.
   Канцлер подпер рукой голову. Он сидел неподвижно. Слушал ли он
  Кетенхейве?