ахочет одолеть столь опасную,
  головокружительную высоту подобной этики? Они останутся внизу, на земле,
  безропотно примут в свои руки проклятое оружие и умрут с проклятиями и со
  вспоротыми животами так же глупо, как и их противники. А если ужасная
  смерть на войне, как думал Кетенхейве, является волей божьей, то тогда не
  следует помогать этому жестокому богу и маскировать войну, а надо встать
  во весь рост, безоружным выйти на поле боя и крикнуть: "Покажи свой
  ужасный лик, приоткрой его, бей, убивай, если Это доставляет тебе
  удовольствие, но не перекладывай вину на человека". И когда Кетенхейве
  снова поглядел в зал и увидел рассеянных, скучающих, равнодушных людей,
  увидел канцлера, скучающего, застывшего, подперевшего руками голову, он
  крикнул ему: "Вы хотите создать армию, господин канцлер, вы хотите
  выполнять союзнические обязательства, но какой союз заключит ваш генерал?
  Какие договоры нарушит ваш генерал? В каком направлении зашагает ваш
  генерал? Под каким знаменем будет сражаться ваш генерал? Знаете ли вы,
  господин канцлер, куда понесут это знамя? Вам хочется иметь армию. Ваши
  министры хотят парадов. Ваши министры хотят бахвалиться по воскресеньям,
  хотят _снова смотреть в глаза своим солдатам_. Прекрасно. Оставьте в покое
  этих дураков, ведь в душе вы их презираете, но как же с вашей мечтой,
  господин канцлер, о похоронах на лафете? Вас повезут хоронить на лафете,
  но за вашим почетным катафалком последуют миллионы трупов, у которых не
  будет даже самых дешевых гробов из еловых