х досок, они сгорят на месте, их
  поглотит земля там, где она разверзнется. Доживите до старости, господин
  канцлер, до глубокой старости, станьте почетным профессором, почетным
  сенатором и почетным доктором всех университетов. И отправляйтесь на
  кладбище со всеми почестями на катафалке, увитом розами, но откажитесь от
  лафета - это не сделает чести такому умному, такому замечательному, такому
  гениальному человеку!" Действительно ли Кетенхейве произнес эти слова или
  опять только подумал? Канцлер все так же спокойно подпирал рукой голову.
  Он выглядел утомленным, задумчивым. В зале перешептывались. Президент со
  скучающим видом поглядывал на свой живот. Стенографы со скучающим видом
  держали наготове письменные принадлежности. Кетенхейве сошел с трибуны. Он
  обливался лотом. Его фракция аплодировала по обязанности. С крайне левых
  мест раздался свист.
   Фрау Пирхельм поднялась на трибуну: безопасность, безопасность и
  безопасность. На трибуну вскарабкался Седезаум, его почти не было видно:
  христианин и отечество, христианин и отечество, христианин и отечество. А
  может, христианин и мир? Дерфлих завладел микрофоном и парламентом:
  принципиальный противник, принципиальная немецкая верность, враг остается
  врагом, честь остается честью, военные преступники только на стороне
  врага, срочно требуются официальные разъяснения. В самом ли деле фамилия
  Дерфлиха - Дерфлих? Можно подумать, что его фамилия Борман; ничего
  удивительного, что молоко у него скисает. На какое-то время Кетенхейве
  стало жаль канцлера.