т в том, что у
  Кнурревана дрожат руки. Кетенхейве стоял всеми покинутый, каждый избегал
  его, и он старался никому не попадаться на глаза. Он подумал: "Если бы у
  нас в зале была дождевальная установка, стоило бы пустить ее в ход, чтобы
  полил дождь, сплошной затяжной дождь, и промочил нас всех насквозь".
  _Кетенхейве - проливной парламентский дождь_.
   Конец. Все кончилось. Это был только спектакль, теперь можно снять
  грим. Кетенхейве ушел из зала. Он не бежал. Он шел медленно. Его не
  преследовали эринии. Шаг за шагом он освобождался от пережитого
  колдовства. Он опять пробирался коридорами бундестага, опять взбирался по
  лестницам Педагогической академии, опять по лабиринту, _Тесей, не убивший
  Минотавра_. Ему встречались равнодушные швейцары, федеральные уборщицы
  равнодушно шли с ведрами и швабрами на борьбу с пылью, равнодушные
  чиновники отправлялись по домам, аккуратно сложив в портфелях бумагу от
  бутербродов, они хотели использовать ее завтра, у них еще было это завтра,
  они были долговечными, а Кетенхейве не принадлежал к их числу. Он казался
  самому себе призраком. Он дошел до своего кабинета. Снова включил неоновый
  свет. В двойном свете, в двойном обличий, бедный Кетенхейве стоял среди
  беспорядка своей депутатской жизни. Он понимал, что ей наступил конец. Он
  проиграл бой. Его победили обстоятельства, а не противники. Противники
  едва ли обращали на него внимание. Обстоятельства оставались неизменными.
  Но в то же время становились иными. Они становились роком. Что оставалось
  Кетенхейве?