ставалось
  Кетенхейве? Ему оставалось примкнуть, держаться фракционного большинства,
  бежать, куда бегут все. Ведь все куда-то бежали вместе, приспосабливались
  к необходимости, считались с ней, может быть, даже смотрели на нее, как
  древние на рок, и все же это было бегством стада, порывом страха, жалким
  путем к могиле. Неси свой крест, кричали христиане. Служи, требовали
  пруссаки. Divide et impera [разделяй и властвуй (лат.)], внушали
  мальчишкам плохо оплачиваемые школьные учителя. На столе у Кетенхейве
  лежали новые письма с обращениями к депутату. Его рука смахнула их со
  стола. Было совершенно бессмысленно писать ему. Кетенхейве не хотел больше
  участвовать в этой игре. Не мог больше в ней участвовать. Он обессилел.
  Вместе с письмами он отбросил свои депутатские обязанности. Письма упали
  на пол, и Кетенхейве почудилось, будто они стонут и жалуются, ругают и
  проклинают его; на полу лежали просьбы, злоба, угрозы покончить
  самоубийством и угрозы совершить покушение - все это терлось друг о друга,
  скреблось, готово было воспламениться, хотело жить, хотело пенсий,
  обеспечения, крыши над головой, хотело должностей, освобождений, церковных
  приходов, пособий, амнистий, хотело новых времен и новых мужей и жен,
  хотело излить свою ярость, покаяться в своих разочарованиях, признаться в
  своей беспомощности и навязать свои советы. Скорей мимо! Кетенхейве не мог
  давать советы. А ему советы были не нужны. Он положил в карман фотографию
  Эльки и начатый перевод "Le beau navire". Портфель с документами, с