сидел при свете
  своих автомобильных фар на берегу реки, задумчиво созерцал вечерние
  сумерки и рисовал немецкий горный пейзаж с хижиной, с альпийской
  пастушкой, с опасными горными обрывами, множеством эдельвейсов и грозными
  тучами; это была природа, которую придумал Хейдеггер и которая пришлась бы
  по вкусу Эрнсту Юнгеру с его лесовиками, а народ толпился вокруг
  художника, интересовался ценой картины и выражал маэстро свое восхищение.
   Кетенхейве поднялся к форту, к старой таможне, он увидел там замшелые
  старые пушки, которые, быть может добродушно и дружески рявкая в знак
  приветствия суверена суверену, обстреливали еще Париж; он увидел тощие,
  недоразвитые, дрожащие как в лихорадке тополя, а под ними на внушительном
  дешевом постаменте стоял Эрнст Мориц Арндт в позе велеречивого учителя.
  Две маленькие девчушки карабкались по ногам Эрнста Морица Арндта. На
  девчушках были надеты грубые, на вырост хлопчатобумажные брюки. Кетенхейве
  подумал: "Я одел бы вас понаряднее". Перед его глазами струился мощный
  поток Рейна. Вырвавшись из теснины в среднем течении, он широко разливался
  здесь, по Нижнерейнской долине, отдаваясь во власть торговли, суеты,
  прибыли. Семигорье утонуло в вечерних сумерках. Канцлер и его розы утонули
  во мраке. Слева вздымались высокие арки моста, ведущего в Бейель. Фонари
  на мосту светились в темноте, как факелы. Трехвагонный трамвай, казалось,
  застыл на средней арке моста. Этот трамвай, словно вырванный из реальной
  действительности, на мгновение показался сюрреалистским