ирам.
  Придавал ли он значение величию? А уверенности, безопасности?
   Кетенхейве погрузился в беспокойный сон. Ему снилось, что он едет на
  предвыборное собрание. Маленькая станция, расположенная в долине. Никто не
  вышел встречать депутата. Пустынные рельсы убегали в бесконечность. Меж
  шпал увядала трава. Среди камней пышно разросся чертополох. Четыре холма -
  вот и весь городок. На холмах католический собор, протестантская церковь,
  памятник воину из бесплодного гранита и Дом профсоюзов, построенный без
  души, на скорую руку, из неотесанных бревен. Все четыре сооружения стоят
  особняком. Они стоят особняком, как греческие храмы среди печальных руин
  Селинунта. Они давно уже прошлое, пыль истории, окаменевшие экскременты
  Клио, ни один человек не интересуется ими, но Кетенхейве ведено взбежать
  на один из этих холмов, приблизиться к одному из этих сооружений,
  постучаться и воскликнуть: "Верую! Верую!"
   Ему стало жарко. Видимо, кто-то включил в вагоне отопление, хотя ночь
  была теплой. Кетенхейве зажег свет. Поглядел на часы. Пять утра. Красная
  секундная стрелка вращалась по циферблату со светящимися цифрами, словно
  предупреждая об избыточном давлении и опасности взрыва. Время Кетенхейве
  истекало. Оно текло с фосфорическим блеском, что можно было видеть, и
  бессмысленно, что было менее заметно. Колеса поезда бессмысленно везли его
  к лишенной ореола цели. Использовал ли он свое время? Свой день? А стоило
  ли? И не был ли вопрос о стоимости времени тоже выражением человеческой
  извращенности? "Цель существует лишь для