своих
  партикулярных целях являются осуществлением субстантности, выражающей волю
  мирового духа". Изнуренный от долгой игры тапер из ночного ресторана
  исполнил после этих слов "Интернационал". Жалкие красотки из другого
  ночного ресторана станцевали "Карманьолу". Министр полиции приехал на
  водомете и пригласил всех на облаву. Он пустил по полю дрессированных
  псов, распаляя их криками: "Ату его, трави, гони!" Собаки, спущенные
  министром, старались изловить Кетенхейве, друга собак. Но Фрост-Форестье,
  пытаясь защитить Кетенхейве, развернул перед ним карту мира, показал на
  Рейн и произнес: "Здесь находится Гватемала!" Гитара жалобно застонала.
  Песня девушки из Армии спасения разнеслась далеко над развалинами,
  поднялась над нагромождениями нужды и страха. Кетенхейве чувствовал
  готовность Лены к самопожертвованию и вспоминал все случаи собственного
  самопожертвования за последние годы со времени возвращения, все отчаянные
  попытки вмешаться не в свое дело, оставшиеся бесплодными и никого не
  спасшие. То, что он хотел совершить сейчас, было актом величайшей
  безысходности, и Кетенхейве отчужденно смотрел в чужое, поддавшееся обману
  сладострастия лицо. Осталась только грусть. Здесь не было ничего
  возвышенного, только вина, здесь не было никакой любви, здесь разверзлась
  могила. От него самого веяло могильным холодом. Он оставил девушку и
  поднялся на ноги. Увидел перед собой стрелку указателя бомбоубежища и на
  ней надпись: РЕЙН. Эта стрелка отчетливо выделялась в ярком свете луны