нравственных", - как изрек
  Ратенау, и потому Кетенхейве считал себя безнравственным. С возрастом он
  стал понимать, что, не успев еще сесть на поезд времени, он уже очутился в
  конце своего жизненного пути. Произошло столько событий, что ему казалось,
  будто он так и стоит на месте, не сделав ни шагу вперед; пережитые им
  катастрофы, бурные перемены в мире, исторические крушения, начала новых
  эпох, под ветром которых на закате или на утренней заре (кто знает?) лицо
  его покрылось загаром и огрубело. Все это уподобляло его,
  сорокапятилетнего мужчину, мальчишке, который, посмотрев фильм про
  разбойников, трет глаза, полный глупых надежд, глупых разочарований и
  глупых пороков. Кетенхейве протянул руку, чтобы выключить отопление, но
  рычажок стоял на метке "холодно". Быть может, надо выключать отопление
  другим рычажком, не в купе; быть может, сам машинист регулирует
  температуру в вагонах; быть может, отопление вообще не включено и виною
  всему эта тягостная душная ночь. Кетенхейве снова улегся и закрыл глаза.
  Из коридора не доносилось ни звука. Пассажиры лежали в своих загончиках,
  погрузившись в забытье.
   А если на этот раз его не изберут? Кетенхейве страшило участие в
  предвыборных битвах - роль быка, идущего на заклание. Он все больше
  пугался собраний, ненавистной ширины залов, необходимости говорить перед
  микрофоном, боялся услышать из репродукторов, установленных во всех
  уголках, раскаты своего искаженного до неузнаваемости голоса, боялся
  глухого, издевательски