ельски насмешливого эха, доносившегося до него из чадного
  месива табачного дыма, пивного перегара и острого запаха пота. Как оратор
  он не умел убеждать. Толпа чувствовала, что он сомневается, и не прощала
  ему этого. В выступлениях Кетенхейве им не хватало фанатизма, искреннего
  или разыгранного гнева, рассчитанного неистовства, пены у рта - привычного
  патриотического балагана, который был им знаком и который им хотелось
  видеть всегда. Способен ли Кетенхейве быть глашатаем партийного оптимизма,
  способен ли выравнивать капустные кочаны в намеченных партийной линией
  грядках по солнцу программы? У многих ораторов фразы прыгали с губ, словно
  квакающие лягушки, но Кетенхейве очень боялся лягушек.
   Ему хотелось, чтобы его снова избрали. Конечно, этого хочется каждому.
  Но Кетенхейве хотел снова стать депутатом, потому что считал себя одним из
  немногих, кто еще рассматривает свой мандат как полномочие адвоката,
  выступающего против властей. Что можно к этому добавить? Надо ли ему
  рисовать радужные картины, использовать старые "серебряные лучи", которые
  вытаскивают из сундука перед каждыми выборами, как елочные украшения к
  рождеству (этого требовала его партия), вселять надежду на то, что дела
  пойдут лучше, эту фата-моргану простаков, которая после каждого плебисцита
  рассеивается как дым, словно избирательные бюллетени бросают в горнило
  Гефеста? Но разве мог он себе позволить отказаться от саморекламы? Разве
  он такой уж дефицитный товар, звезда политической эстрады? Избиратели его
  не знали. Он делал все, что мог, но в