х своих прогнозах, ошиблись во всем, что
  делали, наивные телята в загонах скотобойни; остальные получили шанс
  доказать свою благонадежность; Кетенхейве отказался доказывать свою
  благонадежность, получив жалованье, он уехал в Париж. Уехал по доброй
  воле, и никто не чинил ему препятствий. В Париже его удивленно спросили:
  "Что вам, собственно, здесь надо?" Кетенхейве смог бы ответить на этот
  вопрос только тогда, когда немецкие солдаты прошли маршем по Елисейским
  полям. Но тогда он был уже на пути в Канаду; вместе со всеми
  интернированными - с немецкими евреями, немецкими антифашистами, немецкими
  национал-социалистами, молодыми немецкими летчиками, немецкими моряками и
  немецкими торговыми служащими - плыл он в чреве парохода из Англии в
  Канаду. Командир корабля был человек справедливый: он ненавидел их всех в
  равной мере. А Кетенхейве спрашивал себя: "Что мне здесь надо, что я здесь
  делаю? Лишь бы не стать соучастником, лишь бы умыть руки. Разве это
  достаточно?"
   Голова Кетенхейве находилась на своем месте, топор палача не отделил ее
  от туловища. Следовало ли упрекать за это Кетенхейве или, как считали
  некоторые, всемирный профсоюз палачей? У Кетенхейве было много врагов, и
  его обвиняли во всевозможных предательствах. "Таким бы меня нарисовал
  Георг Гросс", - подумал Кетенхейве. На его лице уже отчетливо проступили
  черты, свойственные господствующей касте. Он был преданным депутатом
  канцлера и покорным оппозиционером, да, да, покорным.
   Обнаженный торс делового человека -