ю с едким запахом
  мочи, - представитель концерна выпил вечером крепкого пива, - вот уж о ком
  не скажешь, что он человек пропащий.
   - Прелестный у вас чемоданчик. Как у настоящего дипломата. Будто только
  что из министерства иностранных дел. Черно-красно-золотые полосы.
   - Черно-красно-горчичные, как говорили раньше.
   Вагалавайя...
   Рейн извилистой серебряной лентой змеился меж пологих беретов. Вдали из
  утреннего тумана поднимались горы. Вдыхая чистый воздух, Кетенхейве
  чувствовал глубокую грусть. В проспектах транспортных компаний и рекламах
  туристских фирм эта местность называлась Рейнской Ривьерой. Тепличный
  климат царил в котловине между гор; воздух застаивался над рекой и
  берегами. У самой воды стояли виллы, там разводили розы, зажиточность
  шагала по парку с садовыми ножницами, хрустел гравий под стариковскими
  шлепанцами. Кетенхейве никогда не жить здесь, никогда ему не владеть здесь
  своим домом, не подрезать розы, благородные розы, индийские розы, и он
  невольно вспомнил о розеолах. Знахари старались вовсю. Германия стала
  огромной публичной теплицей. Кетенхейве мерещилась диковинная флора,
  хищные, питающиеся мясом растения, огромные фаллусы, похожие на фабричные
  трубы, полные коптящего дыма, сине-зеленые, красно-желтые, ядовитые.
   Во всей этой пышности не было ни здоровья, ни молодости; все прогнило,
  состарилось, стебли налились соками, но это была всего лишь слоновая
  болезнь. "Занято" - гласила надпись на ручке уборной, а за дверью красивая
  и недовольная девушка мочилась на шпалы.