работать локтями и первыми попали в столицу. Школьники бежали вверх по
  лестнице из туннеля. Пахло провинцией, затхлостью узких переулков,
  заставленными комнатами, старыми обоями. Платформа была крытой и серой, _и
  там, за барьером, в унылом зале, он вступил в столицу, трави его, хватай,
  о бог Аполлон, они снова схватили его, овладели им, накинулись на него,
  ему стало дурно, у него перехватило дыхание, судорожно сжалось сердце, и
  железный обруч сжал его грудь, обруч сковали, сварили и заклепали,
  казалось, каждый шаг ковал и клепал этот обруч, каждое движение его
  негнущихся ног, онемевших ступней было как бы ударом молота, который
  склепывал обломки на дьявольской верфи; и так шел он шаг за шагом (где
  скамья, чтобы присесть? Где стена, чтобы прислониться?), он шел, хотя ему
  казалось, что он не может сделать больше ни шагу, ему хотелось найти
  какую-нибудь опору, хотя он боялся протянуть к ней руку, пустота,
  чудовищная пустота ширилась в его голове, распирала череп, увеличивалась,
  как увеличивается внутреннее давление в воздушном шаре, покидающем землю,
  исчезающем в беспредельной высоте, в шаре, наполненном просто Ничем,
  нематериальной субстанцией, антиматерией, непостижимым, которое стремится
  расшириться, выскочить из костей и кожи, и он услышал, услышал прежде, чем
  это случилось, как ледяной ветер рвет шелк оболочки, и ото был предел,
  невидимый дорожный указатель, который не мог быть обозначен даже
  математической формулой, за которым прекращалось все, какого-либо "дальше"
  не