ся от
  чувства подавленности.
   Главный зал привокзального ресторана был закрыт. Кетенхейве пошел в
  соседний, где за круглым столом сидели школьники: безвкусно одетые
  девочки, мальчики - они тоже были прилежны, как канцлер, раскрывали книги,
  учились, к чему-то стремились (как канцлер?), молодые люди с ожесточенными
  лицами; их сердцами руководило благоразумие, все, что помогало сделать
  карьеру, они думали о расписании уроков, а не о звездах. Официантка
  говорила, что на этой работе надо иметь крылья; Кетенхейве и в самом деле
  казалось, будто она парит в воздухе, похожая на крылатую камбалу;
  помещение было слишком тесным для такого наплыва посетителей, изрыгнутых
  огромными составами; представители концернов ругались, что им не несут
  яйца, а Кетенхейве заказал себе кружку светлого пива. Он терпеть не мог
  пива, во на этот раз горький игристый напиток успокоил его сердце.
  Кетенхейве открыл страницу газеты, посвященную местным новостям. Что
  нового в Бонне? Он чувствовал себя курортником, который слишком долго
  скучал на водах и наконец вновь услышал знакомые деревенские пересуды.
  Софи Мергентхейм разрешила обрызгать себя водой на благо беженцев.
  Смотри-ка, она всегда чего-нибудь выкинет! На каком-то приеме бог знает в
  честь кого она в порыве филантропии позволила облить себя из лейки. Софи,
  Софи, честолюбивая гусыня, она не спасла Капитолий. Кто платил, тот мог ее
  полить. Прекрасная лилия. Газета напечатала фото Софи Мергентхейм в
  насквозь промокшем вечернем платье, мокрую до