приветствия неизвестных вызывали у него
  не только чувство благодарности, но я смущение.
   Подошел первый троллейбус. Стоявшие в очереди втискивались в дверь, а
  Кородин отошел назад, подчеркивая свою скромность и готовность к
  самоуничижению, хотя, по правде говоря, ему были неприятны (греховное
  чувство) эти спешащие, борющиеся за кусок хлеба люди. И вот этот воз повез
  людей к зданию бундестага, к министерствам, к бесчисленному множеству
  учреждений, и отряды секретарш, армия служащих, роты чиновников средней
  руки набились в него, как сельди в бочку, рыбы одного улова. Эмигранты из
  Берлина, эмигранты из Франкфурта, эмигранты из пещер "Волчьего логова",
  они странствовали вместе с учреждениями, подшитые к бумагам, их дюжинами
  втискивали в квартиры новых блочных домов; чуткие стены "два отделяли их
  кровати от кроватей соседей, за ними всегда наблюдали, они никогда не
  оставались одни, их всегда подслушивали, и они сами всегда подслушивали,
  кто пришел в гостя в угловую комнату, о чем говорили (не обо мне ли?), они
  выведывали, кто ел лук, кто моется так поздно в ванной, фрейлейн Ирмгард,
  она моется хлорофилловым мылом, видно, это ей необходимо, кто,
  причесываясь, засорил волосами раковину, кто вытирался моим полотенцем;
  раздраженные, угрюмые, унылые, обремененные долгами, разлученные со своими
  семьями, они находили утешение на стороне, но не так уж часто, а кроме
  того, к вечеру они слишком уставали, выбивались из сил; они печатали на
  машинке законы, надрывались на сверхурочной работе, жертвовали