а, принадлежавшие к враждующим
  партиям, пусть даже они работали в одних и тех же комитетах и иногда
  поддерживали там друг друга, вместе шли по улице. Показаться с депутатом
  другой партии значило испортить свою репутацию, а у партийных лидеров
  подобная картина вызывала такое отвращение, как если бы кто-нибудь из их
  стада открыто прогуливался с педерастом, бесстыдно демонстрируя свою
  извращенность. В каждом случайном разговоре, может быть просто о плохой
  погоде или о плохом самочувствии, о болях в сердце, молва подозревала
  заговор, измену партийным интересам, еретичество и попытку свергнуть
  канцлера. Кроме того, весь город кишел журналистами, и снимок мирно
  гулявших мог появиться в понедельник в "Шпигеле" и привести к бурным
  раздорам. Все это Кородин прекрасно понимал, но Кетенхейве (Кородин чуть
  было не сказал "черт его побери") был ему симпатичен, поэтому он и
  относился к нему иногда прямо-таки с ненавистью, а не просто с обычным
  холодком, как к представителю враждебной партии; Кородин испытывал
  странное чувство, и его нельзя было ни прогнать, ни подавить, что душу
  этого человека ("черт бы его все-таки побрал!") необходимо спасти, что его
  можно еще наставить на путь истинный, а может быть, даже обратить в свою
  веру. Кородина, чьи два больших дорогих автомобиля почти всегда стояли в
  гараже, доверчиво обступили молодые пастыри, священники из ближайшего
  рабочего района. Это были угрюмые, обутые в грубые ботинки люди; Кородин
  воображал, что они читали Бернаноса и Блуа,