только он сам - и это
  говорило в его пользу - испытывал волнение от их книг, а угрюмые
  священники получали иногда от Кородина чек, считая его, впрочем, человеком
  не слишком-то щедрым. Но для Кородина подаренный им чек означал верность
  исконным заповедям христианства, открытую оппозицию существующему порядку,
  своему сословию и дорогим автомобилям. Он и в самом деле имел уже
  неприятности из-за своих "симпатий к красным", его уже слегка журили за
  это, а его друг епископ, читавший, как и Кородин, Бернаноса, который не
  только не волновал его, но был ему чужд, епископ предпочел бы увидеть
  кородинские чеки в другой жертвенной чаше.
   Кородин, всегда обо всем знавший, всегда помнивший все даты рождений
  хотя бы ради того, чтобы не обидеть никого из своей многочисленной и
  зажиточной родни, хотел выразить Кетенхейве свое соболезнование, может
  быть надеясь, что в момент душевного потрясения тот будет более доступен
  обращению в истинную веру, что утрата бренного земного счастья обратила
  его помыслы к радостям бессмертия. Но, оказавшись рядом с Кетенхейве, он
  почувствовал, что его соболезнования были бы неуместны, даже бестактны,
  говорили бы о предосудительной интимности; такому, человеку, как
  Кетенхейве, могло показаться сомнительным все то, что в кругу Кородина
  считалось само собой разумеющимся (например, выражать соболезнования). Не
  известно, горевал ли вообще Кетенхейве, по нему это не было заметно, он не
  носил на рукаве черной повязки и черной ленты на лацкане, и в глазах
  вдовца