вдовца не видно было слез, но именно из-за этого Кородина и влекло к нему,
  к человеку, который, может быть, скрывает свое горе от людей. И Кородин,
  опустив глаза и уставившись на мостовую Мюнстерплац, сказал:
   - Мы стоим сейчас на месте франконского кладбища времен Священной
  Римской империи.
   И так уж получилось, когда эта фраза была произнесена, когда эта
  случайная мысль, возникшая от смущения, эта вдруг появившаяся ассоциация,
  была высказана вслух, он почувствовал, что она глупее, чем всякое
  соболезнование. Кетенхейве мог понять ее как намек на свой траур и в то же
  время как банально-циническую попытку не заметить этот траур. Страшно
  сконфузившись, Кородин от кладбищ сразу перескочил к вопросу, к которому в
  ином случае долго бы не решался подступиться и который, возможно, так и не
  затронул бы, поскольку, в сущности, это было предложением предательства,
  пусть даже предательства плохой, несправедливой партии.
   - Не могли бы вы изменить свою политическую позицию? - спросил Кородин.
   Кетенхейве его понял. Он понял также, что Кородин хотел выразить ему
  свое соболезнование, и был благодарен, что тот этого не сделал. Конечно,
  он мог бы изменить свою позицию. Вполне мог бы ее изменить. Любой человек
  может изменить любую позицию, но со смертью Эльки Кетенхейве потерял
  единственное близкое ему существо, которое хорошо знало его прежние
  взгляды, было свидетелем его волнений, и поэтому Кетенхейве уже никогда
  больше не мог изменить свою позицию. Он не мог изменить ее по своей воле и
  потому, что эта