позиция выражала его суть, его всегдашнее отвращение к
  злу, и он тем более не мог ее изменить, когда вспоминал о недолгой жизни
  Эльки, искалеченной преступлениями и войной, а Кородин уже подсказал ему
  ответ, упомянув о франконском кладбище.
   - Я не хочу новых кладбищ, - ответил Кетенхейве.
   Он мог бы еще добавить, что не хочет ни европейского, ни
  малоевропейского кладбища, однако подобные фразы казались ему слишком
  патетичными. Конечно, кладбище - это аргумент, им можно предостеречь от
  других кладбищ. Это они знали оба. Но Кородин ведь тоже не хотел новых
  кладбищ. Он не был милитаристом. Он был офицером запаса. Но он готов был
  даже согласиться на кладбище, подразумеваемое Кетенхейве, чтобы
  предотвратить появление другого, более обширного кладбища, - а он не
  сомневался, что иначе оно появится, - на котором, если так случится, будет
  Погребен и он сам вместе со своими автомобилями, женой и детьми.
   Но как это предотвратить? История - это ребенок-несмышленыш или старик
  поводырь, который один лишь знает, куда ведет путь, и поэтому шагает
  вперед, ни на кого не обращая внимания. Кородин и Кетенхейве дошли до
  дворцового парка и остановились у детской площадки. Две маленькие девочки
  качались на детских качелях. Одна из девочек была толстенькая, другая -
  худенькая, с красивыми стройными ножками. Толстушка отталкивалась от земли
  ногами, чтобы взлететь повыше.
   Кородина осенило.
   - Подумайте о детях, - сказал он.
   И с досадой заметил, что это прозвучало елейно. Так ему никогда