стся обратить Кетенхейве в свою веру.
   Кетенхейве думал о детях. Он охотно подошел бы к качелям, чтобы
  поиграть с хорошенькой девочкой. Кетенхейве был еще и эстет и, как все
  эстеты, несправедлив. Он был несправедлив к толстушке. Природа была
  несправедлива. Все было несправедливо и непостижимо. Теперь Кетенхейве
  чувствовал тоску по добропорядочному домашнему очагу, по жене, матери его
  ребенка. Разумеется, по красивой жене, матери очаровательного ребенка. _Он
  сажает маленькую девочку на качели, гуляет в саду, красивая жена и
  красивая мать зовет к обеду, отец семейства Кетенхейве, Кетенхейве друг
  детей, Кетенхейве садовник_. В нем шевельнулись неистраченные, загубленные
  нежные чувства.
   - Я думаю о детях, - сказал он.
   И перед его мысленным взором встала картина, которую он постоянно
  вспоминал, как страшное и пророческое видение. Когда Кетенхейве
  добровольно покидал свою родину - никем не принуждаемый, движимый лишь
  чувством глубокого несогласия с тем, что происходило и что готовилось, -
  тогда по дороге в Париж он заночевал во Франкфурте, и утром с террасы
  кафе, где он ел хрустящие рожки и пил душистый гималайский чай, он
  наблюдал перед городским театром парад гитлерюгенда. И вдруг на его глазах
  площадь разверзлась, эта широкая пестрая площадь, и все, все они, с
  флагами и вымпелами, с флейтами, барабанами и кортиками, зашагали строем в
  огромную глубокую могилу. Четырнадцатилетние, они выполняли приказ своего
  фюрера, а в тысяча девятьсот тридцать девятом двадцатилетние,