етние, они стали
  штурмовыми командами, летчиками, матросами - поколение, обреченное на
  смерть.
   Кородин взглянул на небо. Тучи сгущались. Он чувствовал, что
  приближается гроза. На том месте, где они стояли, однажды убило молнией
  ребенка, и Кородин боялся новой вспышки небесного гнева. Он помахал
  случайно проходившему мимо такси. Он ненавидел сейчас Кетенхейве. Ведь тот
  был пропащим, безответственным человеком, бродягой, у которого нет детей.
  Больше всего Кородину хотелось бы оставить Кетенхейве здесь, на аллее.
  Пусть поразит его молния! Возможно, Кородин подвергал опасности себя и
  такси, беря с собой этого отщепенца. Но благовоспитанность Кородина
  победила его страхи и неприязнь, и он с ледяной улыбкой пригласил
  Кетенхейве сесть в машину.
   Они молча сидели рядом. Шел дождь, сверкала молния, дождевая завеса,
  словно туман, окутывала верхушки деревьев, но раскаты грома ослабевали,
  становились глуше, как будто гроза уже устала или была еще далеко. Остро
  пахло сыростью, землей и цветами, становилось все жарче, Кетенхейве
  обливался потом, рубашка прилипла к его телу, и ему снова показалось,
  будто он попал в огромную теплицу. Они проехали мимо заднего фасада
  резиденции главы государства, мимо виллы канцлера; ее тяжелые кованые
  ворота были открыты. Часовые охраняли въезд, были видны клумбы, зеленые
  лужайки, яркие пестрые цветы; такса и волкодав - не подходящая по росту
  парочка, - словно углубившись в беседу, шествовали по дорожке, усыпанной
  гравием. Ботанический