черепе, бой-баба, которая наводила страх своими кулачищами и верховодила
  всеми лесбиянками; лесбиянки испытывали сладостную боль при виде Вановской
  и называли ее "хозяйкой". Она носила мужской костюм, какие носят толстяки,
  брюки туго обтягивали ее могучий зад, плечи были подбиты ватой - смешная и
  страшная попытка уподобиться мужскому полу; в опухших губах, под
  нарисованными жженой пробкой усами - мерзкий изжеванный окурок крепкой
  сигары. Никакой жалости! Никакой жалости к этой ведьме! Только бы не
  засмеяться - смех примиряет! Кетенхейве поднял топор, нанес удар. Он
  ударил по этой всклокоченной щетине, по этому волосяному матрацу, который,
  как ему казалось, покрывал ее с головы до пят; он раскроил быку череп. Бык
  качнулся. Рухнул. Бычья кровь забрызгала спецовку.
   Спецовку и топор вдовец Поссель бросил в реку и перегнулся через перила
  моста, спецовка и топор ушли на дно, исчезли, вода сомкнулась над ними,
  _вода с гор, ледники и глетчеры, камни, влекомые потоками, сверкающие
  лакомые форели_.
   Никто не видел его, никто и не мог его видеть, ибо он, к сожалению, не
  совершил этого убийства, он снова всего лишь грезил, грезил наяву, так и
  не собравшись с силами, размышлял, вместо того чтобы действовать, - вечно
  одна и та же песня. Он спасовал. Он пасовал перед любой жизненной задачей.
  Он спасовал в тысяча девятьсот тридцать третьем, и в тысяча девятьсот
  сорок пятом он тоже спасовал. Спасовал в политике. Спасовал в своей
  профессии. Он не справился с жизнью, а кто справлялся? Одни глупцы. На нем
  словно