ал бы с гордостью школьника: мой друг Мергентхейм, мой лучший друг
  Кетенхейве. Но иногда им хотелось встретиться, ведь они начинали как
  коллеги в те времена, когда все могло еще сложиться иначе, и если бы
  история пошла иным путем (конечно, этого нельзя себе представить), без
  австрийского маньяка, без уродливого пробуждения нации, без злодеяний, без
  кощунственного самовосхваления, без войны, смерти и разрушений, то, может
  быть, Кетенхейве и Мергентхейм еще долгие годы работали бы вместе в той же
  самой темной, окном во двор, комнате старой "Народной газеты" (Кетенхейве
  хотел бы этого, но Мергентхейм едва ли); и может быть, вправду, ведь они
  еще молоды, они думали бы, что у них одинаковые стремления и схожие
  взгляды, что они друзья. Но тридцать третий год разделил их словно
  пропастью. Кетенхейве, которого называли добродушным болваном, отправился
  в изгнание, а Мергентхейм успешно вступил на путь сотрудничества и дошел
  до должности главного редактора, или, как тогда говорили, главного
  руководителя преобразованной газеты. Правда, потом "Народная газета",
  несмотря на ее покорность и приспособленчество, из-за которых она
  растеряла читателей, вынуждена была прекратить свое существование или ее
  проглотил "трудовой фронт", точно не известно, но некоторое время она еще
  продолжала выходить (название ее стало подзаголовком) под редакцией
  какого-то нациста, а Мергентхейм уехал в Рим корреспондентом. Весьма
  своевременно! Началась война, а в Риме можно было неплохо жить. Позднее на
  севере