ре Италии, в республике Муссолини, и для Мергентхейма, казалось,
  наступило опасное время, отовсюду грозили пули эсэсовцев или пули
  партизан, приближалась угроза плена, но и на этот раз Мергентхейм сумел
  вовремя уехать и остался, таким образом, человеком с довольно приличной
  репутацией, нужным и преуспевающий деятелем послевоенного
  восстановительного периода. Кетенхейве всегда радовался, видя Мергентхейма
  в его кабинете: до тех пор пока тот сидел за своим столом и не собирался
  никуда уезжать, например корреспондентом в Вашингтон, Кетенхейве надеялся,
  что государство в безопасности, а враг далеко.
   Мергентхейм давно забыл Кетенхейве и когда узнал, что тот в Бонне, да
  еще депутат, браконьер в его угодьях, то искренне удивился.
   - А я думал, тебя уже нет в живых, - пролепетал он, когда Кетенхейве
  впервые навестил его.
   У Мергентхейма мелькнула мысль, что он попался и будет привлечен теперь
  к ответственности. К ответственности за что, собственно говоря? Разве он
  виноват в том, что все так получилось? Он всегда выступал с понятными
  народу комментариями, не лишенными критики, если она не стоила ему головы
  или занимаемой должности; в конце концов, он ведь избрал профессию
  газетчика, а не мученика. Но вскоре Мергентхейм успокоился. Он увидел, что
  Кетенхейве пришел к нему с дружескими чувствами, влекомый сентиментальными
  воспоминаниями и без всяких упреков. Мергентхейму оставалось лишь
  удивляться, что и Кетенхейве вынесла волна времени, более того, что он
  сумел удержаться на гребне