ет быть, придется считаться.
   Мергентхейм сидел за письменным столом, похожий на нахохлившуюся
  печальную птицу, лицо его с годами обрюзгло, глаза все больше заволакивало
  пленкой, стекла очков становились все толще, оправа - темнее и массивнее.
  Все это усиливало сходство с сычом, с филином, жителем лесных дебрей и
  руин, который носил дорогие костюмы, сшитые у лучшего портного. Возможно,
  филин был всем доволен, рад и весел и лишь слегка покрякивал с важным
  деловым видом, немного устав после ночных полетов за неугомонной
  спутницей, а предположение, что птицам свойственна меланхолия, было,
  возможно, ошибкой посетителя, исходящего из ложных представлений.
  Мергентхейм отослал секретаршу с каким-то поручением. Он предложил
  Кетенхейве сигару. Он знал, что Кетенхейве не курит, но сделал вид, будто
  забыл об этом. Пусть Кетенхейве не очень-то важничает. Сам Мергентхейм
  вынул черную толстую сигару из хрустящей станиолевой обертки и закурил. Он
  смотрел на Кетенхейве сквозь голубой туман. Мергентхейм знал, что Элька
  умерла и, как поговаривали, при загадочных обстоятельствах - слухи
  распространяются быстро, - но, как и Кородин, он не сказал Кетенхейве ни
  единого слова соболезнования, он тоже чувствовал, что упоминание о
  семейном несчастье, личном горе Кетенхейве, было бы неуместным, бестактным
  и назойливым; Мергентхейм не мог бы сказать почему, просто такой уж
  человек был Кетенхейве. На этот раз Мергентхейм оказался прав. Кетенхейве
  не был создан для семейной жизни, он мог любить,