но лежало проклятье, лишь на нем одном. Он спасовал и в семейной
  жизни. Теперь он с грустью вспоминал Эльку, испытывая подлинное и вовсе не
  потешное горе вдовца, - Эльку, которая лежит под могильным холмом,
  отданная во власть Неведомого, во власть превращения, ужасного, если там,
  за гробом, Ничто, и столь же ужасного, если там более чем Ничто, - теперь
  ему казалось, что он никогда не был способен ни любить, ни ненавидеть, что
  все это было лишь игрой сладострастия, скольжением по поверхности. Он не
  убил Вановскую. Она жива. Она сидит в "Скорпионе", командует, пьет,
  промышляет сводничеством среди лесбиянок. Она слушает пластинку с песенкой
  Розмари Клуни "Botch-a-me, botch-a-me", - и вдруг у него защемило сердце:
  а все-таки он совершил убийство.
   Вагалавайя... ревел паровоз. Элька пришла к нему голодная, а у него
  были тогда консервы, теплая комната, напитки, маленький черный котенок и -
  после длительного поста - охота до человеческой плоти, как называл любовь
  Новалис.
   Кетенхейве никогда не переставал чувствовать себя немцем; но в то
  первое послевоенное лето человеку, который отсутствовал одиннадцать лет,
  не легко было во всем разобраться. Забот у него хватало. Время долго не
  вспоминало о нем, но затем поймало его и завертело, и он верил тогда, что
  кое-чему еще суждено осуществиться.
   Как-то вечером Кетенхейве смотрел в окно. Он устал. Стемнело рано. Небо
  заволокло грозными тучами. Ветер вздымал клубы пыли. И тогда он увидел
  Эльку. Она юркнула в развалину напротив. Юркнула в трещину разбитой стены,
  в